Неточные совпадения
Там на спинках скамеек сидели воробьи, точно старенькие люди; по черноватой
воде пруда плавал желтый лист тополей, напоминая ладони с обрубленными
пальцами.
Клим подошел к дяде, поклонился, протянул руку и опустил ее: Яков Самгин, держа в одной руке стакан с
водой,
пальцами другой скатывал из бумажки шарик и, облизывая губы, смотрел в лицо племянника неестественно блестящим взглядом серых глаз с опухшими веками. Глотнув
воды, он поставил стакан на стол, бросил бумажный шарик на пол и, пожав руку племянника темной, костлявой рукой, спросил глухо...
Встречу непонятно, неестественно ползла, расширяясь, темная яма, наполненная взволнованной
водой, он слышал холодный плеск
воды и видел две очень красные руки; растопыривая
пальцы, эти руки хватались за лед на краю, лед обламывался и хрустел. Руки мелькали, точно ощипанные крылья странной птицы, между ними подпрыгивала гладкая и блестящая голова с огромными глазами на окровавленном лице; подпрыгивала, исчезала, и снова над
водою трепетали маленькие, красные руки. Клим слышал хриплый вой...
«Посмотрим, как делают религию на заводе искусственных минеральных
вод! Но — как же я увижу?» Подвинув ногу по мягкому на полу, он уперся ею в стену, а пошарив по стене рукою, нашел тряпочку, пошевелил ее, и пред глазами его обнаружилась продолговатая, шириною в
палец, светлая полоска.
Ожидая
воды, Бердников пожаловался на неприятную погоду, на усталость сердца, а затем, не торопясь, выпив
воды, он, постукивая указательным
пальцем по столу, заговорил деловито, но как будто и небрежно...
Он замолчал, поднял к губам стакан
воды, но, сделав правой рукой такое движение, как будто хотел окунуть в
воду палец, — поставил стакан на место и продолжал более напряженно, даже как бы сердито, но и безнадежно...
— Что это значит — мир, если посмотреть правильно? — спросил человек и нарисовал тремя
пальцами в воздухе петлю. — Мир есть земля, воздух,
вода, камень, дерево. Без человека — все это никуда не надобно.
«Куда, к черту, они засунули тушилку?» — негодовал Самгин и, боясь, что вся
вода выкипит, самовар распаяется, хотел снять с него крышку, взглянуть — много ли
воды? Но одна из шишек на крышке отсутствовала, другая качалась, он ожег
пальцы, пришлось подумать о том, как варварски небрежно относится прислуга к вещам хозяев. Наконец он догадался налить в трубу
воды, чтоб погасить угли. Эта возня мешала думать, вкусный запах горячего хлеба и липового меда возбуждал аппетит, и думалось только об одном...
Глухой шум вечернего города достигал слуха из глубины залива; иногда с ветром по чуткой
воде влетала береговая фраза, сказанная как бы на палубе; ясно прозвучав, она гасла в скрипе снастей; на баке вспыхнула спичка, осветив
пальцы, круглые глаза и усы.
Вся дрожа, сдернула она его с
пальца; держа в пригоршне, как
воду, рассмотрела его она — всею душою, всем сердцем, всем ликованием и ясным суеверием юности, затем, спрятав за лиф, Ассоль уткнула лицо в ладони, из-под которых неудержимо рвалась улыбка, и, опустив голову, медленно пошла обратной дорогой.
«Сохрани вас Боже! — закричал один бывалый человек, — жизнь проклянете! Я десять раз ездил по этой дороге и знаю этот путь как свои пять
пальцев. И полверсты не проедете, бросите. Вообразите, грязь, брод; передняя лошадь ушла по пояс в
воду, а задняя еще не сошла с пригорка, или наоборот. Не то так передняя вскакивает на мост, а задняя задерживает: вы-то в каком положении в это время? Между тем придется ехать по ущельям, по лесу, по тропинкам, где качка не пройдет. Мученье!»
Аршинах в двух или трех от окна висела над
водой пойманная, на толстый,
пальца в полтора, крюк, акула.
Перекрестился дед, когда слез долой. Экая чертовщина! что за пропасть, какие с человеком чудеса делаются! Глядь на руки — все в крови; посмотрел в стоявшую торчмя бочку с
водою — и лицо также. Обмывшись хорошенько, чтобы не испугать детей, входит он потихоньку в хату; смотрит: дети пятятся к нему задом и в испуге указывают ему
пальцами, говоря: «Дывысь, дывысь, маты, мов дурна, скаче!» [Смотри, смотри, мать, как сумасшедшая, скачет! (Прим. Н.В. Гоголя.)]
— Это оттого, что ваш
палец в
воде. Ее нужно сейчас же переменить, потому что она мигом нагреется. Юлия, мигом принеси кусок льду из погреба и новую полоскательную чашку с
водой. Ну, теперь она ушла, я о деле: мигом, милый Алексей Федорович, извольте отдать мне мое письмо, которое я вам прислала вчера, — мигом, потому что сейчас может прийти маменька, а я не хочу…
Юлия прибежала с
водой. Алеша опустил в
воду палец.
Вода, проникшая сквозь холст, смешивается с мукой и образует слой теста в
палец толщиной.
И вот мы опять едем тем же проселком; открывается знакомый бор и гора, покрытая орешником, а тут и брод через реку, этот брод, приводивший меня двадцать лет тому назад в восторг, —
вода брызжет, мелкие камни хрустят, кучера кричат, лошади упираются… ну вот и село, и дом священника, где он сиживал на лавочке в буром подряснике, простодушный, добрый, рыжеватый, вечно в поту, всегда что-нибудь прикусывавший и постоянно одержимый икотой; вот и канцелярия, где земский Василий Епифанов, никогда не бывавший трезвым, писал свои отчеты, скорчившись над бумагой и держа перо у самого конца, круто подогнувши третий
палец под него.
Ну, столкнули они его в воду-то, он вынырнул, схватился руками за край проруби, а они его давай бить по рукам, все
пальцы ему растоптали каблуками.
Хлеб был в самом деле ужасный. При взломе он отсвечивал на солнце мельчайшими капельками
воды, прилипал к
пальцам и имел вид грязной, осклизлой массы, которую неприятно было держать в руках. Мне было поднесено несколько порций, и весь хлеб был одинаково недопечен, из дурно смолотой муки и, очевидно, с невероятным припеком. Пекли его в Ново-Михайловке под наблюдением старшего надзирателя Давыдова.
Назанский опустил концы
пальцев в теплую, вечернюю, чуть-чуть ропщущую
воду и заговорил медленно, слабым голосом, поминутно откашливаясь...
— Ты у меня смотри, сахар… — ласково ворчал Лука Назарыч, грозя Палачу
пальцем. — Чурок не жалей, а то упустим шахту, так с ней не развяжешься. И ты, Ефим Андреич, не зевай… голубковскую штольню
вода возьмет…
Пока стекала
вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавал Анне Николаевне незначительные вопросы, вроде того, давно ли привезли роженицу, откуда она… Рука Пелагеи Ивановны откинула одеяло, и я, присев на край кровати, тихонько касаясь, стал ощупывать вздувшийся живот. Женщина стонала, вытягивалась, впивалась
пальцами, комкала простыню.
Отдавши, уехала на другие
воды, где опять встретила точь-в-точь такого же обер-кельнера, вспомнила, что у нее в саквояже лежит перстенек с изумрудом (тоже покойный муж на указательном
пальце носил), опять всплакнула и опять… отдала.
Мышь пробежала по полу. Что-то сухо и громко треснуло, разорвав неподвижность тишины невидимой молнией звука. И снова стали ясно слышны шорохи и шелесты осеннего дождя на соломе крыши, они шарили по ней, как чьи-то испуганные тонкие
пальцы. И уныло падали на землю капли
воды, отмечая медленный ход осенней ночи…
Игнат смотрел на них, тихонько шевеля грязными
пальцами разутой ноги; мать, скрывая лицо, смоченное слезами, подошла к нему с тазом
воды, села на пол и протянула руки к его ноге — он быстро сунул ее под лавку, испуганно воскликнув...
Имя вполне выражает особенность его характера: между тремя передними
пальцами своих ног он имеет тонкую перепонку и плавает по
воде, как утка, даже ныряет. бы предположить, что он владеет способностью ловить мелкую рыбешку, но поплавки никогда не пахнут ею, и, при всех моих анатомических наблюдениях, я никогда не находил в их зобах признаков питания рыбой.
Голова у дрофы и шея какого-то пепельного или зольного цвета; нос толстый, крепкий, несколько погнутый книзу, в вершок длиною, темно-серый и не гладкий, а шероховатый; зрачки глаз желтые; ушные скважины необыкновенно велики и открыты, тогда как у всех других птиц они так спрятаны под мелкими перышками, что их и не приметишь; под горлом у ней есть внутренний кожаный мешок, в котором может вмещаться много
воды; ноги толстые, покрытые крупными серыми чешуйками, и, в отличие от других птиц, на каждой только по три
пальца.
Он зашлепал — как плицами по
воде — к двери, и с каждым его шагом ко мне постепенно возвращались ноги, руки,
пальцы — душа снова равномерно распределялась по всему телу, я дышал…
— Стакан
воды, ma tante [тетушка (франц.).], стакан
воды непременно извольте выкушать! Этим правилом никогда не манкируйте, — сказал князь, погрозя
пальцем.
Лицо у него изменилось, он смотрел на серую
воду, прихмурив брови, тер
пальцем горбатый нос и бормотал...
Выплеснутая на него
вода сбегала теперь мелкими серебристыми каплями с его волос, с
пальцев его дрожащих рук, с его платья, с его сомлевших колен: словно все существо его плакало, и слезы его лились на пол той самой комнаты, где за два года пред этим он был продан как пария, как последний крепостной раскрепощенной России.
Попробовал ходить по камере — странно, что ходит. Попробовал сидеть — странно, что сидит. Попробовал выпить
воды — странно, что пьет, что глотает, что держит кружку, что есть
пальцы, и эти
пальцы дрожат. Поперхнулся, закашлялся и, кашляя, думал: «Как это странно, я кашляю».
Он был на кубрике, в помещении команды, приказал там открыть несколько матросских чемоданчиков, спускался в трюм и нюхал там трюмную
воду, заглянул в подшкиперскую, в крюйт-камеру, в лазарет, где не было ни одного больного, в кочегарную и машинное отделение, и там, не роняя слова, ни к кому не обращаясь с вопросом, водил
пальцем в белоснежной перчатке по частям машины и глядел потом на перчатку, возбуждая трепет и в старшем офицере и старшем механике.
Мы сосали
пальцы, но соленая
вода только усиливала жажду.
Он мыл руки, потом концы
пальцев, брызгал
воду и бормотал слова молитвы, а девушка, видно, вспомнила что-то смешное и глядела на брата, который подошел к столу и ждал, покачиваясь на каблуках.
Я прикасаюсь к
воде рукой, и когда вынимаю ее обратно, то горсть светящихся брильянтов падает вниз, и на моих
пальцах долго горят нежные синеватые фосфорические огоньки.
В том же балагане таз жестяной стоял, налит
водой, и кто в эту
воду трёшник, а то семишник бросал, назад взять никак не мог,
вода руку неведомой силой отталкивала, а
пальцы судорогой сводило.
И в тишине, спокойной, точно
вода на дне глубокого колодца, деревья, груды домов, каланча и колокольня собора, поднятые в небо как два толстых
пальца, — всё было облечено чем-то единым и печальным, словно ряса монаха.
Он, на взгляд Пирожкова, пополнел, борода разрослась, щеки порозовели. Домашний синий костюм, вроде военной блузы, выставлял его стройную, крепкую фигуру. Пирожков заметил у него на четвертом
пальце левой руки прекрасной
воды рубин.
— Самообольщение какое-то всех одолело, — продолжал между тем Глумов, — все думается, как бы концы в
воду схоронить или дело кругом
пальца обвести. А притом и распутство. Как змей, проникает оно в общество и поражает ядом неосторожных. Малодушие, предательство, хвастовство, всех сортов лганье… Может ли быть положение горше этого!
Инстинктивно Фома бросился грудью на бревна плота и протянул руки вперед, свесив над
водой голову. Прошло несколько невероятно долгих секунд… Холодные, мокрые
пальцы схватили его за руки, темные глаза блеснули перед ним…
В камнях два рыбака: один — старик, в соломенной шляпе, с толстым лицом в седой щетине на щеках, губах и подбородке, глаза у него заплыли жиром, нос красный, руки бронзовые от загара. Высунув далеко в море гибкое удилище, он сидит на камне, свесив волосатые ноги в зеленую
воду, волна, подпрыгнув, касается их, с темных
пальцев падают в море тяжелые светлые капли.
Я шел по колено в
воде, все дальше от берега, на глубину и споткнулся, задев что-то твердое большим
пальцем ноги.
Ручки его были беленькие, чистенькие, вымытые чуть ли не в розовой
воде;
пальцы оканчивались щеголеватыми, длиннейшими розовыми ногтями.
Отерев мокрые
пальцы свои о засученные полы серой шинели, Ваня прошел мимо детей, которые перестали играть и оглядывали его удивленными глазами. Ребятишки проводили его до самого берега. Два рыбака, стоя по колени в
воде, укладывали невод в лодку. То были, вероятно, сыновья седого сгорбленного старика, которого увидел Ваня в отдалении с саком на плече.
Я его насквозь вижу, все дела его знаю вот как свои пять
пальцев, мамаша, и он это чувствует и всё за мной ходит, не отстает, и нас теперь
водой не разольешь.
А и триста рублей получишь, нешто их в руках удержишь; все промежду
пальцев уйдут, как
вода.
Первое, что он встретил, это фельдшера, который нес таз с кровавой
водой и с плавающим в оной только что, вероятно, отрезанным
пальцем человеческим…
Горбач, надув щеки, притаив дыхание, вытаращивает глаза и, по-видимому, уже залезает
пальцами «под зебры», но тут ветки, за которые цепляется его левая рука, обрываются, и он, потеряв равновесие, — бултых в
воду! Словно испуганные, бегут от берега волнистые круги, и на месте падения вскакивают пузыри. Горбач выплывает и, фыркая, хватается за ветки.
— Удивительно противная баба! — возмущался Кистунов, нервно ломая
пальцы и то и дело подходя к графину с
водой. — Это идиотка, пробка! Меня замучила и их заездит, подлая! Уф… сердце бьется!